No19 | 15 мая 2017 года

ФЕНОМЕН

«МЫ ТУТ ВЫЖИВАЕМ С БОЛЬШИМ ТРУДОМ»

НА ПРОШЛОЙ НЕДЕЛЕ СТАЛО ИЗВЕСТНО, ЧТО ЧЕШСКАЯ ПРОКУРАТУРА ВЫДАЛА ОРДЕР НА АРЕСТ УЧАСТНИКА АРТ-ГРУППЫ «ВОЙНА» ОЛЕГА ВОРОТНИКОВА. МЫ СОЗВОНИЛИСЬ С ВОРОМ ПО СКАЙПУ. Я РАЗГОВАРИВАЮ С ЧЕРНЫМ ЭКРАНОМ —
У ОЛЕГА НЕ РАБОТАЕТ КАМЕРА. ГОВОРИТ, ЗАЛИЛИ В ПОЛИЦИИ КЛЕЕМ. СЛЫШНЫ ГОЛОСА ДЕТЕЙ И КОЗЫ (НАТАЛЬИ)

Визитная карточка

ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ

Война / VOINA — группа художников-акционистов, работающих в жанре концептуального протестного искусства. Создана в 2005 году философом Олегом Воротниковым (по кличке Вор) и физиком Натальей Сокол (по кличке Коза). В активные годы включала не менее 200 человек. Первая заметная акция состоялась 1 мая 2007 года: активисты с криками «Свободная касса!» забросали прилавки «Макдоналдса» живыми бездомными кошками. Наибольший резонанс получили акции «Хуй в плену у ФСБ» — гигантский фаллос, нарисованный на Литейном мосту, и «Дворцовый переворот» — перевернутая машина полиции. Также известны акции: «Ебись за наследника Медвежонка!» (оргия в одном из залов Государственного биологического музея), «Унижение мента в его доме» (захват отделения милиции в поселке Болшево), «Мент в поповской рясе» (ограбление супермаркета «Седьмой континент»), «Штурм Белого дома» (проекция изображения черепа и костей на Дом правительства), «Хуй в очко» (панк-концерт в Таганском суде), «Леня Ебнутый — наш президент» (атака на машину с мигалкой).
По делу об акции «Дворцовый переворот» Олег Воротников и еще один лидер группы Леонид Николаев (Леня Ебнутый) в 2010–2011 годах находились в СИЗО. В их поддержку художник Бэнкси собрал 4,5 млн рублей, десятки деятелей культуры выступили в их защиту. Оба были выпущены из СИЗО под залог. Вскоре Воротников и Сокол были объявлены в федеральный розыск, а в июле 2011 года в связи с участием в питерском марше оппозиции Воротникова объявили в международный розыск и заочно арестовали. 31 декабря 2011 года, в новогоднюю ночь, Леонид Николаев сжег полицейский автозак в Петербурге, после чего было открыто новое уголовное дело.
В 2012 году Воротников и Наталья Сокол вместе с двумя детьми тайно выехали в Германию, чтобы принять участие в Берлинской биеннале. С этих пор они живут в Европе, фактически кочуя из страны в страну. У них родился третий ребенок — дочь Троица. В 2014 году они неожиданно заявили о своей патриотической позиции, поддержав Крым и выразив свои симпатии к Путину и одновременно начав критиковать миф о свободной Европе и западном образе жизни. После этого, лишившись всякой поддержки, они прошли через ряд испытаний — против них ополчились западные СМИ и арт-сообщество, их стали клеймить агентами Кремля, их не раз арестовывали как нелегалов, их избивали местные правозащитники и у них похищали детей. Им предлагали статус политических беженцев, от которого они отказались. Серьезным ударом для группы стала смерть ближайшего соратника Леонида Николаева в 2015 году. Оставшись в России, он скрывался по поддельным паспортам и работал на лесоповале — на него упало дерево. Теперь Война мечтает вернуться на родину, однако здесь они по-прежнему преследуются, и им грозит тюрьма.

— Олег, где вы сейчас? Что происходит?

ОТВЕТ ВОРА:
— Два из трех, что скоро меня снова арестуют. «Друзья» сдадут. Мы сейчас живем в каком-то полузаброшенном доме, населенном наркоманами, а прямо под нами квартира, переоборудованная под плантацию конопли. После ордера на арест, мы попытались укрыться в подполье, но получается с большим трудом. В пятницу, завтра, потеряем и это жилье. Аккурат на день рожденья Троицы, ей два года. И других вариантов нет.
/

ВЕРСИЯ ОГОНЬКА:
- Наверное, процентов 70, что скоро меня арестуют. Мы живем в каком-то полуразрушенном доме, населенном наркоманами и странными людьми, а до это- го жили в центре. Мы попытались уйти
в подполье, что получилось с большим трудом. А теперь начался разговор о том, что нас уже больше не могут вписывать, потому что укрывательство преступников — это вообще-то уголовное деяние.

— Вас называли городскими партизанами, а сейчас вы все те же партизаны?

— Нет, ну не партизаны, если бы… Хорошо было бы, конечно. Но мы тут выживаем с большим трудом, честно говоря.

— Если не партизаны, то как или кем себя ощущаете?

— Наверное, лучше всего это описать как военнопленных, если исходить из того же названия нашей группы. Это не столько похоже на тюрьму, сколько похоже, наверное, на плен. Ну как себя ощущают военные? Военные в плену — это не рядовые зеки, мы как бы не можем больше воевать, а вынуждены сидеть тут, мы полностью изолированы, мы в стороне от театра военных действий. Вот как себя чувствовал Махно в конце всего, когда сбежал, я об этом думаю? Как он себя ощущал, этот человек, у которого была такая совершенно невероятная история? А потом переехал / ОГОНЕК: в Берлин / и все, потом в Париж, и так и умер там, никем не замеченный, рядовым человеком. Была такая полнота жизни в России — во всех смыслах! Я, конечно, ничего там не обеляю — с нами мерзко себя вели полицейские, мусора, но в любом случае это было ужасно интересно! Я вот говорю обычно, что одно из самых дорогих мне воспоминаний, может быть, оно третье по важности — мое пребывание в русской тюрьме, мне это дико понравилось! У меня такие яркие, большие и очень приятные остались воспоминания о том периоде, как я общался там с людьми. А потом я побывал здесь в тюрьмах и это не так интересно.

— Но когда это началось и как вы разочаровались в Европе?

— Да, знаю, сейчас официальная линия такая: они уехали, там разочаровались и захотели вернуться. В общем, каждая из составляющих правда: мы правда уехали, правда там не очаровались и мы правда хотим вернуться. Но все-таки это было не совсем так — мы не уезжали, а поехали и не смогли вернуться. Мы действительно просто выполняли конкретную задачу — хотели доказать этим идиотам, что мы сами, без них, сделаем это путешествие, явимся на их биеннале. В тот год мы были кураторами Берлинской биеннале. Согласись, как-то странно, что сами кураторы не могут присутствовать даже на открытии, вообще не смогут приехать? Мы находились в розыске, причем все трое (с Леней), а нас вообще было четыре арт-куратора — Каспер тоже был куратор. Каспер — это самый молодой в истории искусства куратор, официальный, на него даже контракт заключали. В общем, мы им сказали: «Чуваки, давайте сделаем это нелегально? Это будет своего рода акция, прикиньте! Мы из-под носа гебни!» Принялись разрабатывать сценарии, серьезно с ними обсуждать, но в какой-то момент они начали ссылаться на юристов, они тебе просто говорили: «Это нарушает закон». В итоге они нас бросили на полпути, и мы добирались сами, и, оказавшись там, демонстративно не появились на ме- роприятии, таким образом отказавшись от финальной части акции — появления на биеннале. Это был наш ответ им! Пользуясь штампами советской пропаганды — решительно размежевались. Мы провернули такую вещь, но потом назад оказалось вернуться невозможно. Потому что те расклады, они были временные — все резко поменялось. Мы оказались в ловушке! Не было такого, что мы приехали и там джаз, фрилав…

— Вы же были одной из икон продвинутой общественности, притом самой культовой!

— В декабре 2011-го я высказал крамольную для либеральной общественности мысль, я сказал, что, видимо, по результатам декабря власть оказалась умнее. Молодняку же навязывалась точка зрения, что власть ничего не умеет, ибо непрофессиональна, что бывший полковник разведки не может, а кухаркины дети могут! В общем, такая мысль о некой элитарности обслуживающего сообщества. А к лету 2012 года у меня окончательно перевернулось сознание, и я понял, как на самом деле нужно действовать. Я увидел абсолютную нерезультативность либерального сценария на рывок, и я увидел грамотную игру Кремля, который располагал, в общем, всеми инструментами, но выбрал правильную тактику и не слишком ими бил. Увидел я это на двух примерах: как разгромили белоленточное движение и как увели хипстеров с улиц. В народе это называется «Как судили ”Пусси Райот“».

— Тебя это так впечатлило?

— Меня впечатлило, потому что я на это смотрел с точки зрения, как это сделать. Знаешь, я потом высказал другую крамольную мысль, она, может быть, в каком-то смысле преувеличение, но… Ну давай поверим, что Янукович — независимая фигура. Если бы Янукович не был так туп и не выпер этих несчастных «Фемен», таких баб, бегающих с сиськами, из страны, не было бы и Майдана, потому что ты всегда мог им сунуть историю про баб в тюрьме и отвлечь этим от реального дела. Но тупой Янукович их выгнал! Тебе бы в итоге не пришлось отказываться от власти, дурак! А вот администрация нашего президента очень тонко сыграла. Это было блестяще! Я ничего подобного в своей практике не наблюдал! Я наблюдал многие хорошие моменты, я наслаждался искусством, но никогда не наблюдал такого эффектного действия, когда власть просто силой мысли разгоняет по своим конуркам толпы типа умного народа — по своим Facebook, каналам и аккаунтам. Разогнали, рассказывая им удиви- тельную историю об этих девочках и подбрасывая это, как кость собаке, западным медиа, и те, в воздухе клацая зубами, хватали и разносили эту брошенную каким-то чуваком из администрации косточку, просто в какое-то адово облако, в ура- ган и бурю! «Ты знаешь, что их Мадонна поддержала?!» — «Правда?!» — «У меня есть фото!» — «Пришли мне! А видео нет?» — «Есть!» — «А Стинг, ты знаешь, что Стинг…» И таким простым, как конь, приемом просто все сдувается.

— Но им же могли просто денег дать, чтобы они ушли. Тогда писали же о том, что типа сторговались с правительством?

— Это были лидеры, но лидеры не управляли хипстерами. Лидеры, ну да, Немцов договаривался, вел переговоры, медиатором был Венедиктов, это все понятно, Гудков там договаривался. Но дело в том, что ни Немцов, ни Гудков хипстеров не контролировали.

— Но кроме хипстеров же были еще люди просто политически активные, активисты там разные?

— Ну мы условно называем их всех хипстерами — в пренебрежительном ключе. Но нет, это очевидно, никто бы ими распорядиться так не смог. Активисты — это активисты, они всегда оставались на улицах и остаются, но их такое меньшинство, что из них ничего не складывается. А суть в том, что вдруг откуда-то повалили толпы интернет-молодежи, а тогда это были в основном хипстеры, да. Это сейчас соцсети у всех, вообще у всех. А тогда это тоже было, но меньше и в основном у хипстеров. Молодежь любит протестовать — это просто надо знать и принимать, и уметь с этим работать. Но кто такой для них, скажем, Гудков — да никто просто! Что- бы он ими еще руководил?!.. Там выходили на улицу такие люди, я многих знаю просто!.. Им вообще до одного места был какой-то там Гудков и компания. У них было свое мнение. Однако они оказались рабами вот этих соцсетей, и в тот момент в соцсети их очень удачно поймали, та- кая вот рука Кремля, направившая их туда. Просто раздачей денег этого не достигнешь — это была целая операция!

— Хорошо, я тебя прервал, тогда продолжи рассказывать про этот простой, как конь, прием…

— Да!.. И тогда я подумал — я вот такой крутой, я такие акции провожу, которые, в принципе, нельзя провести, ну там «Штурм Белого дома» или «Хуй на мосту»! Но власть-то, оказывается, тоже ничего себе! Такое изящество! В Америке применили бы слезоточивый газ, в Европе пошли бы вот эти нелепые европейские столкновения, блевотные абсолютно, а тут… И дальше я начал смотреть, дальше нам всем просто повезло, и мы вступили в историческое время! Потом начался этот марш в политике, ну типа вынужденно начался, потому что наступил кризис на Украине, и вот мы спасаем Крым, который всегда хотели вернуть.

— А что это была за история, когда вы впервые заявили о вашей новой позиции, и как это попало в медиа?

— Это был 2014 год. Мы как раз радовались Крыму, а тут вдруг пришло письмо такое незатейливое из Амстердама. Дескать, чуваки, вот мы тут вашу работу взяли на выставку, значит, выставка будет в церкви, и мы собираемся об***ать Россию в связи с Крымом и требовать «Список Магнитского», и все такое, и еще об***ать наезды на телеканал «Дождь». Мы отвечаем: «Ни в коем случае! Вы ошиблись, мы дико счастливы, что Крым русский». Мы это публикуем, и происходит там заклин.

— Хочу уточнить по поводу 2012 года, когда у тебя, как ты сказал, «перевернулось сознание», а здесь у нас 14‐й год — почему вы не высказались раньше?

— Да просто в медийном пространстве это не присутствовало, наверное. Я ограничивался раздачей каких-то интервью и комментариев, которые не публиковались, и все думали, что я просто сошел с ума, вот что-то такое.

— Многие считают это все очередным эпатажем, то, что вы сейчас делаете, притворством — от отчаяния, от скуки, что вы просто захотели всех потроллить…

— Я знаю, что на нас было огромное количество намазано лака либерального, я знаю, что в какой-то момент мы стали заложниками вот этого дискурса, игр. Мне можно верить, можно не верить, однако мы не изменили свою точку зрения — мы именно и были очень патриотически настроенными людьми. Мы совершенно не принимали никаких даже разговоров о возможности раскола России или возможности потери Россией суверенитета, мы всегда были врагами тех, кто, если утрировать, говорил: «Пусть НАТО придет и порядок наведет». Ну вот у меня кличка Вор, по-английски звучит как war — война, потом из этого Коза придумала название группы. Если говорить о смыслах, то, по сути, мы выступали за демонстрацию силы — в искусстве, в политике, везде. Дело в том, что в современном обществе, в западном особенно, есть очень-очень жесткое распределение ролей, и художникам там отведено жалкое положение — они просто клоуны, а в лучшем случае им позволяют быть такими комментаторами на полях. Это было, кстати, темой Первой Московской биеннале современного искусства, она так и звучала: «Что-то там такое и комментарии на полях…» Ни- кто не приглашал тебя ни к какому диалогу. Тебе предлагалось взять салатовый маркер и что-то там подчеркнуть, а потом где-то там в сторонке что-то сформулировать в трубочку. Нам это сразу жутко не понравилось, и мы принципиально заяви- ли, что не сотрудничаем ни с какими институциями — ни с западными, ни с оте- чественными. Надо всеми силами было оставаться независимыми, а значит, просто быть сильными. И тут родилась эта идеология, она, в частности, выражалась в такой спорной вещи для многих, когда мы не пользовались деньгами, по сути, демонстрируя этим, что нас никак не получится купить. Так мы и шли. Мы показали, насколько важно сохранение суверенитета на таком микроуровне, уровне ячейки, и насколько это принципиальная задача. Мы хотели показать, что опора лишь на свои возможности, щепетильное отношение к суверенитету, к неприкосновенности и, в общем-то, такая бравада, демонстрация собственной силы, она необходима не только нам, но и на уровне всего государства. В итоге, когда Россия начала вести себя достойно, это было как бальзам на душу.

— Ваша позиция развернулась на все 180 градусов. У вас это произошло одновременно, то есть и у тебя, и у Козы, или все‐таки были противоречия?

В.: Ну что, Коза, ответишь?

С.: Я просто по-другому отношусь к жизни. Для меня, например, существенную роль сыграло отношение полиции, когда нас избивали в участке здесь 25 января (в Чехии, в этом году.— «О»), я подумала, что даже русский мент, он не стал бы вот так поступать с женщиной, у которой ребенок.

— Избивали в полиции?! Как это случилось?

В.: В тот день мы были на встрече с нашим пражским юристом Павлом Улем, получили от него разрешение на выезд из страны, выданное для нас чешской прокуратурой. Оно требовалось для поездки в Швейцарию для участия в следственных действиях, касающихся нападения правозащитников на нашу семью в Базеле в марте 2016-го. Сразу, получив это разрешение, мы прямо из офиса юриста пошли на вокзал. Это на той же станции метро, пять минут ходу. И вот по пути к нам подошли полицейские и попросили документы, а обычно такого в Европе не происходит. У нас документов, в общем, нет, есть только решение суда, которое представляет собой бумажку формата А4, печать
и подпись. Эти бумаги полностью легальны, они заменяют нам паспорта, но полицейских это не удовлетворило, и они начали нас задерживать, а поскольку мы были этому совсем не рады, мы опаздывали, нас стали задерживать уже силой. Приведя в участок, разделили и начали просто избивать, причем я впервые столкнулся с таким, когда женщину бьют по лицу. Здесь полиция может действовать как угодно, и общество поддерживает очень жесткие действия полиции, потому что живет, как на линии фронта, на паранойе: они — русские. От случаев разного рода нелегалов наш случай отличается только тем, что мы личности известные и нас нельзя потихоньку убить. Власти, когда поняли, что мы знаменитые, но спорные и некомпромиссные, они попытались нас вынудить покинуть Чехию, и таким образом проблема, по крайней мере для Чехии, была бы снята. Избивая, они поставили условие — просите убежища, либо это будет продолжаться. Понимаешь, нас вообще не хотят здесь видеть. Нас готовы терпеть, но только в строго определенном качестве классических диссидентов, укладывающихся в кондовые западные рамки. Любой выход за эти рамки здесь очень сильно пресекается и весьма болезненно. Были и другие не менее драматические случаи, собственно, из них состоит вся наша поездка.

— Какие случаи?

— Та же Швейцария, Базель. Там у нас тоже был конфликт с местными правозащитниками и полицией, когда нас вынуждали идти в подземный концлагерь для беженцев и просить политического убежища. А мы отказывались и к тому же имели неосторожность говорить, как все изменилось в мире, какие замечательные перемены мы видим в России. И вот там нас тоже сначала терроризировали, угрожали, а потом в конце концов вот так безумно поступили — ворвались человек 20 в масках и с дубинками, со слезоточивым газом и стали избивать, а детей голых, они в этот момент купались, вытащили из ванны и прямо на улицу — в марте, практически зимой! Все это мы записали на видео. Потом приехали полицейские, видео вырвали силой и до сих пор его не вернули. Потом меня отправили в депортационную тюрьму и далее нам с Козой угрожали в миграционной полиции, что если мы не пойдем в лагерь, то нас с детьми разделят и по отдельности вышлют в Россию, как посылки. В итоге благодаря усилиям одного именитого юриста, который работал с Романом Полански, уголовное дело против нападавших все-таки возбудили, однако нас допросили только спустя месяц, никого так и не задержали, и далее дело встало.

— Значит, речь всерьез идет о вашем выживании?

— Вполне серьезно. С нами неоднократно происходили такие вещи, чего не могло произойти в России. Вещи, в которые я бы никогда не поверил, если бы мне рассказали: «Знаешь, вот ты сейчас едешь туда и вот что тебя ждет. В 2013 году будет то, в 2014-м то, в 2016-м то, а в 2017-м вот это. Например, в 2014-м в Венеции у тебя по- хитят детей, тебя изобьют до такого состояния, что придется делать операцию на голове. Не пройдет и двух лет, как в Базеле, в 16-м году, у тебя снова похитят детей, прикинь?! Тебя свяжут скотчем, зальют слезоточивым газом и будут избивать до тех пор, пока не приедет полиция и под усмешки тех же правозащитников, которые избивали, силой конфискует у тебя видео и далее все, спасибо за внимание! Потом в Праге — просто трудно поверить — женщину по лицу! При ребен- ке! И все это лишь по одной причине — ты говоришь то, что тебе говорить нельзя, ты — диссидент, вот и знай свое место, не нарушай табу!» Наша пророссийская позиция дважды чуть не стоила нам жизни, а в Чехии это приняло форму бесконечной травли, длящейся до сих пор. Если бы мне все это сказали, я бы подумал, что либо это дешевая пропаганда, либо я просто сказал бы, что ладно, я готов признать, что с неграми это происходит, но все-таки в моей везучей судьбе я это миную.

— Может, вы просто чего‐то не договариваете, какие‐то обстоятельства? Просто во все это трудно поверить, что это Европа.

— Да, это Европа сегодня, а мы — лакмус, точно такой же, каким мы были и в России. Эксперты всегда называли «Войну» «Тест на мразь», и вот этот тест сейчас проходят в Европах, но только нам становится все тяжелее их тестировать. По- мимо физического воздействия у нас не раз уничтожали информационные каналы — удалили первый и очень популярный Facebook, куда были вложены огромные силы, закрывался сайт под- держки, уничтожались многие документы и видео. Мы оказались в полной информационной изоляции. И это происходит по сей день — вот недавняя история с удалением комментариев профессионального психолога, его свидетельств о царящей в Европе русофобии, и даже видео с рассказом Каспера о первых днях в школе. Из-за нападок учителей он просто бросил ходить в чешскую школу.

— А что существеннее всего повлияло на ваше положение, на жизнь в Европе?

— Несколько вещей очень сильно изменили наш расклад. Первое: когда они тебе что-то говорят, тебе — значит политическому беженцу, политэмигранту, в общем, человеку, бросившему свою родину, бежавшему за лучшей жизнью… Когда они тебе что-то говорят, ты должен делать. Тебе это преподносится в форме некоего вопроса: дескать, а ты хочешь вот так? Но ты, и тебе это также дают понять, не вправе сказать, что нет, не хочешь. «Ну конечно, да, именно так я и хочу, о, спасибо за предложение!» Тебе говорят, как делать, и ты должен делать. Это первое, что нас, конечно, очень сильно задело. Мы тогда еще сначала подумали, что, может быть, это просто особенность нашего случая или, может, совпадение, недопонимание, культурные барьеры, языковые и прочее. Нет, мы потом точно убедились, что речь вообще в данном случае не идет о нашей точке зрения. Потому что ну, типа, считается, что мы свой выбор уже сделали. Никто не мешал, типа, садиться на 20 лет в ГУЛАГ. Вы же не сели, вы же хотите быть в Венеции, в Париже, вы хотите быть в Берлине, в Вене и Риме! Это и есть цена, она не высокая. Надо просто делать то, то и то, а потом что угодно. Надо сказать, что Россия — это страна какого-то животного страха, где люди прячутся по бомбоубежищам от деспотии. Дальше нужно сказать, что конкретно современные правители России, Путин и компания,— это бледные копии Иосифа Виссарионовича, которые хотят становиться все менее бледными и четко проступить, как на негативе, объемнее и выпуклее. Дальше уже ты переходишь, как в какой-нибудь компьютерной игре, на другой уровень, и у тебя теперь две жизни. Раньше у тебя была одна жизнь, а теперь их две, и ты можешь теперь, значит, один раз ошибиться. Допустим, сказать, что Россия — это по-прежнему ось зла, это бесконечный ГУЛАГ, а Америка, американская нация — это дети проституток и дальнобойщиков. Они подумают, ну да, умный такой интеллектуал. Если ты выдерживаешь этот второй уровень, то тебе позволяют по-прежнему при демонстративной прямой фронтальной критике своей родины какие-то выпады против той же Америки или той же Европы, их колониальной политики. Ты можешь впасть в любой маразм, и тебе простят. А потом уже третий уровень, когда ты уже можешь теоретизировать, быть приглашенным в какой-нибудь университет и там преподавать и говорить, если, например, находишься в Германии: «Есть две проблемы современного мира — тоталитарная Россия и тоталитарная Америка». А если тебя пригласили в Америку: «Есть две проблемы современного мира — тоталитарная Россия и немцы, которых постоянно надо держать в жесткой узде, иначе они снова начнут печи топить». Вот это и есть интеллектуал на Западе.

— То есть критиковать Россию на Западе — это неправильно?

— Не то чтобы неправильно, но довольно, кстати, подло. Ты тут просто как бы тряпка — только такая у тебя роль. Я сильно переменился, когда понял, что действительно дело обстоит настолько серьезно, что если для того, чтобы нас приструнить, им понадобится уничтожить русскую культуру, то они эту цену… Они, в общем, рассматривают такой вариант. Если по-другому русских не успокоить, а только полностью развалив, ну, значит, давайте, а что?.. Я увидел это четко в умах здесь, на Западе.

— Мы чем тогда отличаемся?

— А мы абсолютно другие. Я вообще не понимаю наивности людей, которые считают, что мы европейцы. Мы — другие, гораздо интереснее.

— Азиаты, татаро‐монголы?

— Ругай не ругай, а то, из чего мы состоим, оно долго не изменится.

— Если вернетесь в Россию и все утрясется, чем будете заниматься? Будут ли новые акции?

— Знаешь, я мог бы с большой страстью и рвением поучаствовать в таком амбициозном и в стиле «Войны» проекте. Я могу на уровне даже системы государственной доказать и показать Западу, насколько русские круче в искусстве. Мы это не сколько раз делали, а уже теперь-то, зная, как это у них на Западе, я просто могу показать, предложить и сделать, осуществить и вообще просто все это вести, такой проект, если хотите. Да, мы очень быстро создадим такой интересный культурный «воздух». Сейчас, мне кажется, для этого есть все, что нам нужно. У меня огромный опыт, а потом есть Коза — она соавтор. Она кучу идей выдвигает. Она, по сути, и есть лидер группы, а не фронтмен, как я, и на нее ложится тяжкое бремя координационной работы — разработать акцию так, чтобы она была выпол- нима. Это инженерная такая работа! В общем, мы очень хотим заняться культурным или даже госстроительством.

— Но тогда это будет совсем другая жизнь…

— Да, конечно, нам необходимо это сделать, потому что та часть нашего проекта — она завершилась.

Беседовал Игорь Дуардович

ОГОНЁК
No19 | 15 мая 2017 года

ogoniok.com
kommersant.ru

ПДФ: