№24 (1228)

Июнь, 2017 г.

Уже пять лет арт-группа “Война”, известная своими протестными акциями, самые резонансные из которых — член на Литейном мосту и “Дворцовый переворот” — перевернутая машина полиции, скитается по Европе. Выехав в 2012 году вместе с детьми в Германию, чтобы принять участие в Берлинской биеннале, и на тот момент находясь в розыске, Олег Воротников (по кличке Вор) — в международном, а Наталья Сокол (по кличке Коза) — в федеральном, они уже не смогли вернуться.
В 2014 году вокруг “Войны” начал разгораться скандал. Художники заявили о своей патриотической позиции, поддержав Крым и Путина. С этих пор жизнь в Европе для семьи стала стремительно усложняться. Возникли проблемы с жильём, они пережили не одно вооружённое нападение, в том числе — со стороны швейцарских правозащитников, четыре тюрьмы, лагерь для беженцев, побои в полиции и, наконец, похищение детей.

Западные СМИ принялись демонизировать “Войну”, создавая образ агентов Кремля. Существенным моментом стал отказ от политического убежища по идеологическим соображениям. В то время как одни люди уезжают из России, “Война” хочет вернуться. Сегодня, находясь в Чехии, они вынуждены скрываться от полиции. Недавно стало известно, что чешская прокуратура выдала ордер на арест Воротникова. В довершение ко всему случилось несчастье: Маму (среднюю дочь) сбила машина. С Воротниковым мы связались по скайпу и попросили поделиться своим мнением о последних событиях…

“ЗАВТРА”. Как Мама сейчас? Надеюсь, ничего серьёзного…

Олег ВОРОТНИКОВ. У Мамы разбита голова, рука, ссадины, врачи диагностировали ушиб внутренних органов, а при ультразвуке обнаружили серьёзные проблемы с почкой. Это случилось на трамвайной остановке, где трамвай идёт посередине улицы, а с двух сторон его окружает дорога, шоссе, соответственно, люди идут по дороге и садятся. Но в Чехии машины практически никогда не останавливаются, они всегда норовят проскочить, ведут себя очень невежливо. В общем, приехал трамвай, дети и Коза пошли на него садиться, Мама была первая, и машина её сбила. Требуется обследова- ние специалиста и, возможно, операция. Корень проблемы — отказ чешских властей легализовать Маму и вообще всех наших детей, дать им хоть какой-то легальный статус. Бумаги им позволили бы иметь страховку и получать лечение, которое сейчас необходимо Маме. Чехи открыто нарушают Конвенцию о правах детей.

В российское посольство Коза ходила. Там, по сути, тот же тупик: Маме нужны документы, а у неё нет вообще никаких, но чтобы выдать ей паспорт, требуется свидетельство о рождении, его тоже нет и никогда не было. Я лично уверен, что ситуация, может, и необычная, но вполне решаемая. В Москву отправить Маму как раз труднее всего — именно из-за отсутствия бумаг, она в легальном поле до сих пор не существует и ровно столько, сколько ей есть — пять лет. Затем, одну её не отправишь — принимать будет некому. Поэтому нужна, как мини- мум, Коза. Но должны быть даны гарантии, что её сразу по приезде не повлекут в СИЗО — она, как ты знаешь, заочно арестована, так же, как и я. И опять встают незакрытые дела.

“ЗАВТРА”. Жизнь, какой вы живёте, — вечная борьба. Удивляюсь, как вы это выдерживаете, как приспосабливаетесь.

Олег ВОРОТНИКОВ. Я в какой-то момент составил список, что я тут начал делать и чего никогда бы не пришло мне в голову делать в России. Во-первых, теперь я всегда ношу с собой молоток. Не чтобы пустить его в ход, но просто показать, что он есть. Понимаешь, люди здесь позволяют себе такие вещи некрасивые — они просто не видят, что они некрасивые. Был у нас случай, когда мы жили в Вене. Там есть небольшие искусственные озера, и земля вокруг поделена на маленькие дачи-шестисоточки, и таких мест много. Это их фишка национальная — это престижно. Кто-то хранит там подшивки журналов, кто-то пропалывает грядки. В таком месте, у домов, почти вплотную прилегавших к водоёму, мы остановились отдохнуть. Водоём был сплошь утыкан причальчиками. Мы зашли на один причальчик и сели — едим, что-то делаем с детьми. Выходит хозяин и начинает выковыривать булыжники из дороги и по-пролетарски кидаться в нас, в детей. Да, он не попал, далековато было, а вот представляешь, если бы попал?! Одного удара в голову ребенку точно хватило бы!..

В Австрии, если ты с детьми едешь в поезде, все бездетные бабы-пассажиры отсядут от тебя в другой вагон, и не куда-то там за несколько сидений (а он длинный вообще) — нет, они целенаправленно уйдут в другой вагон, потому что ну как это — три жизнерадостных ребёнка?! Это было одно из первых наших потрясений! Мы потом просекли эту фишку и стали над ними прикалываться: заходить в первый класс, имея самые дешёвые проездные билеты, и занимать самые модные места, и никто нас не сгонял, потому что в первом классе никого нет и, получается, никому от нас уходить не надо.

“ЗАВТРА”. Может, дети как-то шумели?

Олег ВОРОТНИКОВ. Представляешь, садишься в поезд, там есть стол, кресло, над головой фонарик с кнопками, вентилятор, в столе открывающа- яся урна. Дети, конечно, по сто раз это радостно потрогают, обсудят. Почему-то у окружающих это вызывает депрессию, и они тебе могут это даже прямо сказать: “Ваши дети для меня опасны”. Нет, это не дети шумели — это связано с удивительно серьёзным просчётом культурно-политическим, который сделали западные власти. Действительно, они отделили материнство от женщины, мать от бабы — это почти что больше несводимые понятия, сделали такой духовный аборт. Радости секса лежат по одну сторону баррикад, до рождения ребенка, а ад материнства по другую. Меня могут проклинать сколько угодно и говорить, что я вру или что я однозначно смотрю на вещи, — но у меня три ребенка. Я, может, однозначно смотрю, но если бы хоть раз было по-другому, я бы согласился. А мы здесь уже пять лет! И вот они отстраняются от людей с детьми, слегка шарахаются, то есть люди с детьми тоже везде велкам, но хуже, чем люди с собаками. Я общался с очень многими, мы уже столько стран сменили, и не просто жили или приезжали как туристы. Знакомые люди моего возраста, как правило, бездетны.

“ЗАВТРА”. В прошлом году в Базеле на вас напали. Как это случилось?

Олег ВОРОТНИКОВ. 20 марта вломилась толпа в мотоциклетных шлемах, с щитами, палками, арматурой, слезоточивым газом… Это были правозащитники со своим комьюнити. Напали на пятерых человек, трое из которых просто маленькие дети. Украли детей, а меня связали скотчем. Козу избили — мусорным контейнером в неё кидались. Повезло, что детей не задело. У Козы были огромнейшие синяки по всему телу. Мы это записали на видеорегистратор, включая похищение детей. Голых детей, кстати, потому что они в этот момент принимали ванну. Нападавшие их брали по одному и выносили на улицу, я тогда уже лежал связанный, а Козу сбросили с лестницы. В итоге полиция приехала, забрала видео и арестовала нас как людей без документов. Меня отправили в депортационную тюрьму. Полиция никак не заинтересовалась нападением, потому что нелегалы — это же вроде как не люди, и они настолько находятся вне правового поля, что ничего не стоит не заметить любое преступление против них. Более того, политика Швейцарии — выталкивание беженца за пределы конфедерации. Большими усилиями мы всё-таки добились, что дело против нападавших вроде бы открыли, правда, нас допросили только через месяц после случившегося.

“ЗАВТРА”. Это был какой-то конфликт, в чём причина?

Олег ВОРОТНИКОВ. Мы тогда жили на чердаке одного дома, куда нас поселила серьёзная арт-институция, базирующаяся в Цюрихе — “Кабаре Вольтер”. Они при поддержке государства возрождают миф, историю, когда дадаисты бежали от ужасов Первой мировой войны и нашли себе пристанище в Цюрихе. Собрались они в таком кафе — “Кабаре Вольтер”, заседали там и продолжали творить. Одна из вещей, которой швейцарцам действительно можно гордиться, а отдельные представители этого дадаизма у них даже на банкнотах представлены.

Мы в какой-то момент попали в трудное положение после Италии. Нам негде было жить — Новый год мы встречали в сарае на окраине Рима, больные, Коза с животом. Мы стали всем писать, достучались до “Кабаре Вольтер”, и они нас официально пригласили. Так мы попали в Швейцарию, а там нам сразу сказали, дескать, интервью дают здесь, а после идут в лагерь и там проводят два года, мы теперь ваши кураторы, подпишите-ка контракт. А мы ещё проявили неосторожность откровенно беседовать на всяких диспутах интеллектуальных. От нас ждали исключительно диссидентской позиции жертв и беженцев от режима, а мы говорили про то, как изменилось время, как всё поменялось в России. Мы сказали, что убежища не просим. В итоге те подумали, дескать, ладно, не пойдут они в лагерь рожать и надо их просто запихнуть на какой-нибудь чердак в Базеле и забыть. На время нас действительно забыли и даже не поинтересовались, как прошли роды, но затем вдруг возникли правозащитники, и опять нам стали говорить, чтобы мы шли в лагерь, в под- земный, по сути, концлагерь. Под землёй, без окон, набитый людьми под завязку. “Вы идёте”, — говорят они, а мы говорим, что нет, в тюрьму с детьми не пойдём, просим найти другой вариант и добавляем, что никаких денег и пособий нам не надо. Притом нигде не написано, что мы должны идти в лагерь — в законе не написано. Тебе не сообщают, что этого нет, а просто говорят: “У нас все идут в лагерь”. Врут! В итоге в Швейцарии я был арестован дважды: 20 марта 2016 года, после нападения правозащитников и похищения детей, и 29 марта, когда я вышел и мы пришли собирать с улицы остатки наших вещей, разворованных правозащитниками. Оба раза я был конвоирован в депортационную тюрьму. Во второй раз меня приводят к их тюремному боссу, и он говорит, что если мы не понимаем, чего от нас хотят, то у них есть 56 часов, чтобы отделить нас от детей и по одному, как посылки, выслать всех в Шереметьево. Либо же мы всё-таки включаем мозги и идём в лагерь беженцев, то есть угрожали досудебной экстрадицией. Мне причём сказали, что жена обо всём уведомлена и уже в лагере, а я вышел — она стоит, ждёт меня в окружении полицейской бригады. Под конвоем нас препроводили в зону регистрации беженцев, принудили заполнить формы, сфотали, взяли отпечатки и швырнули в комнату-куб — без окон, с глазком в каждой стене для наблюдения и с невозможностью пользоваться электричеством, а свет по- давался только по решению охраны, в основном же было темно. Тёмная кладовка, где лежат маты на полу и больше ничего нет, потому что больше туда ничего не поставишь, настолько мало места. Провели мы так ночь, а потом выразили недовольство. Тогда нам сообщили, что есть другой лагерь, якобы специальный для семей с детьми. Нас сажают в по- лицейский грузовичок, везут туда и завозят прямо под землю, как в “Списке Шиндлера”. Специально не паркуются на земле, чтобы не видели местные жители. Это оказался подвал спортивного холла, стадиона, но условия всё те же и для нашей семьи даже хуже — сильно забитые людьми кладовочки и тоже без окон. Мы, получается, были одной шестой от кладовочки. Кроме как лежать, там ничего невозможно.

“ЗАВТРА”. Честно говоря, в это непросто поверить. Всё это звучит как-то дико для Европы.

Олег ВОРОТНИКОВ. Да, мы часто сталкиваемся с этим, что люди, никогда не бывшие в тех условиях, в которых мы живём, реально не представляют, о чём идет речь. Им, скажем, сложно представить, что такое жизнь бездомного человека, хотя мы не совсем бездомные. Ну, не может человек с домом представить себе психологию и жизнь бездомного. Люди себе с трудом представляют, что такое жить без документов, не пользоваться кредитными картами, мобильной связью, деньгами. Вдобавок мы в розыске. Что такое семья, находящаяся в розыске? Я в международном розыске, а Коза в федеральном — дикая ситуация! Ты должен избегать появления полиции в каждом случае — всегда, прав ты или нет! Но если ты официальный беженец — у тебя есть статус, ты можешь просить и надеяться, а мы не можем. С другой стороны, мы и не беженцы, то есть мы не те, у кого, допустим, бомбой развалило дом, половина семьи погибла — как из Сирии бегут. Конечно, такие люди скажут, что подземный лагерь — это лучше, чем ничего. Но в данном случае роль простых беженцев взяли на себя известные художники. Мы оказались в самой неприятной шкуре из предлагаемых на Западе. Надели эти шкуры, как вериги, несём свой крест. И никому это не нужно, ни у кого это не вызывает особого сочувствия, и всё ещё осложняется тем, что мы — те самые современные арт-дебилы, которые, видите ли, не просят убежища, хотя этот инструмент международной защиты им дан. Они отказываются — из идеологических соображений.

“ЗАВТРА”. Сейчас вы находитесь в Чехии. Недавно стало известно, что чешская прокуратура выдала ордер на твой арест. С чего начались ваши проблемы?

Олег ВОРОТНИКОВ. В Чехию мы как раз сбежали из того подземного лагеря в кантоне Базель-Ланд. Всё начинается с Мити Волчека, когда мы жили в Праге. Волчек — главред сайта “Радио Свободы”, базирующегося там же, — крупный работник пропаганды. Вместе с тем он наш большой фанат и посвятил нам тонны хвалебных текстов. Он встретился с нами, чтобы взять интервью, — мы ему отказали, однако по итогам встречи он написал очень одиозную статью. Так у чехов появился первый шанс открыть на нас глаза. Чехи — очень ленивый народ, и чтобы понять, кто мы, у них ушло времени намного больше, чем у всех остальных. У немцев обычно уходит один день, приехав в Германию, ты этим же вечером столкнёшься с вопросом: “Правда, что вы поддерживаете Путина?”. Чехам для этого понадобилось несколько месяцев, но, может, потребовалось бы и больше, если бы не здешние русские политэмигранты, которые растиражировали Волчека и побежали объяснять чехам, какая преужасающая группа — “Война”. Люди, которые с нами всё это время братались, узнав о нашей истинной позиции, перестали нам помогать, — и мы остаёмся совершенно одни. Потом за нами начинают следить — мы впервые замечаем наружку, а потом 18 сентября происходит первый арест, когда я сидел в пражской тюрьме четверо суток.

“ЗАВТРА”. Твоё первое задержание переполо- шило чешское общество, в прессе поднялся шум. Это ведь благодаря шумихе тебя освободили?

Олег ВОРОТНИКОВ. Да, пока я был в тюрьме, мировые медиа пестрели новостью: диссидент Олег Воротников арестован в Праге. Конечно, все сразу подумали, что это тот самый борец, и начали скандировать: “Свободу Воротникову! Не отдадим в лапы тирану!”. Чехам, как я уже сказал, нужно время, чтобы понять, а они только помнили, что я — “*** на мосту”, диссидент, крестный отец “Пусси Райот”, дедушка панк-рока. И все высказывались, и особенно эта волна была сильна в день, когда меня освободили. Тогда вышли новости, где высказались все крупные чины, в том числе вице-премьер и министр юстиции, которому, кстати, и нужно решать, экстрадировать меня или нет. Ещё были писатели, художники. И вот они все сказали, что нет, отдавать русским они нас не станут. Но когда я вышел из тюрьмы, то сломал все их шаблонные представления о нас как о таких соц-артистах из картона. В следующие дни после освобождения появлялись наши откровенно пророссийские интервью и одно самое адовое, после которого мир чешский не будет прежним — у чехов случился их личный “Дворцовый переворот”.

“ЗАВТРА”. Вы планировали побег из Чехии…

Олег ВОРОТНИКОВ. Две недели разрабатывали план — думали через Берлин, а оттуда в Париж, куда нас пригласило одно издательство, чтобы сделать про нас книгу. И так совпадает, что как раз в это время нам предлагают прочесть лекцию во Франкфурте. Мы используем момент и едем во Франкфурт, чтобы оттуда сразу в Париж, однако накануне лекции получаем от издательства письмо-отказ, где сказано, что мы “пропутИн”, а история нужна “антипутИн”. Таким образом, всё срывается, мы с полдороги возвращаемся обратно в Чехию и как в гроб ложимся.

“ЗАВТРА”. У вас был запасной план?

Олег ВОРОТНИКОВ. Нет, и сейчас нас либо поймают, либо мы останемся совсем без жилья. В заброшке на окраине “цыганской империи”, где мы сейчас живём, начался конфликт с местными барыгами: у одного в подвале плантация конопли, и его раздражают наши шумные дети. Мы имели с ним “тёрки”, он намекнул на свои связи в полиции. Думаю, у нас есть неделя — и начнётся хардкор. А теперь ещё и Маму сбила машина, у нас ни документов, ни денег, чтобы платить за лечение. Власти подослали к нам нового переговорщика и опять соблазняют убежищем: “Просите — и всё вам будет”.

Беседовал Игорь ДУАРДОВИЧ