Моя политическая биография началась, когда мы с Козой вышли с нацболами на демонстрацию 1 мая 2005. Орали «Ре-во-лю-ция!» и «Смерть собаке Путина».
Дальше 1 мая в 2007 атаковали бездомными кошками Макдональдс, в 2008 шли в колонне анархистов, в 2009 организовали уличную выставку и концерт, в 2010 – снова анархисты.
А сейчас я сижу в тюрьме в самом красивом городе, из тех, где я побывал.

По ящику показывают беспорядки на Манежной 11 дек. Молодежь наконец-то – начинает потихонечку кидать в ментов камни и т.п. И тут же комментарий Путьки и Медвежонка, сводившийся недвусмысленно к «будете буянить, мы вас суки уебем».

90% здесь сидят за наркотики. Несчастным людям, неспособным адаптироваться к ментовской среде и поэтому запертых в русской тюрьме, нужно помочь выехать. Так я вижу вполне реальную, а не иллюзорную помощь этим нищим, разбитым и изнасилованным людям. Делать им среди ментов нечего. Да и мы, не-менты, их не достойны и не в состоянии им помочь удержаться здесь. Только массовая эмиграция спасет Родину!
Обслуживают здесь зеки-малолетки в чёрной форме. Чёрная телогрейка с белым бейджом ФИО и ч-б фото на груди, чёрная ушанка, это юнкера. Они ходят парами и группами и чётко противопоставляют себя мусорам. Господа юнкера, кем вы были вчера?

Отношение к ментам здесь — снисходительное презрение.

Среди зека есть мнение, что воровское черноходское движение в тюрьме было разбито тем, что менты намеренно наводнили тюрьмы и зоны беспринципными, жалкими и пугливыми наркоманами с улиц, сидящими за грамм или два грамма. На наркоманов легче давить, из них легко выкачивать деньги – и так тюрьма перешла на коммерческие либеральные отношения, когда зеки должны за все платить и все покупается – в ущерб понятиям воровского хода. Так все черные тюрьмы и зоны покраснели, черноходы были выдавлены.

Цирики весь день ходят по тюремным коридорам. Одни с собаками, громыхая железными дверьми и решётками, лязгают в них ключами. Беспрерывно шипят в свои рации, а рации попёрдывают в ответ. Женщины-толстухи-цирички, даже напевают порой и позванивают в такт связками ключей, гипертрофированных и карикатурных, как из сказки про Буратино.
Баба-мент, все обязательно толстые, ведь хуже нет — апофеоз недоёба.

Здесь всё сделано, чтобы тебя унизить и деморализовать. Чуть что — эти упитанные и суровые надзиратели, даже верхние чины, оборачиваются визгливыми бабёнками и начинают верещать, грозить и метать из глаз молнии.

В Менте в поповской рясе я точно изобразил обывательскую ограниченность идеалов мента. Тогда ментопоп ходил по мушнику и говорил только о своей еде — о виски, персиках и красной рыбе. Менты именно такие. Когда эшники везли меня, кинув на пол автобуса в наручниках с целлофановым пакетом на голове, они между собой говорили только о водке, котлетах и дешёвом виски, который они пили, неслышно чокаясь над моим лежащим телом пластиковыми стаканчиками. О ботиночках, о закусочках, о коллегах, которым беспрерывно звонили, но они старались не говорить о женщинах. Или нет у них женщин.

Жизни у цириков, особенно у баб-циричек, вне этой тюрьмы, на воле, в городе — нет. Все, что у них есть, — это тюрьма, которую они выбрали себе, вместо жизни, добровольно. Баба-циричка, толстая старуха, присутствовавшая при том, как я огрызнулся дежурному цирику, устроила в камее шмон. Затем она двое суток натравляла на нашу камеру цириков, мешавшим нам днем лежать на шконках. Они вышвырнули наши матрацы на галеру — одно из “страшных” наказаний, которым постоянно пугают арестантов. Затем эта старуха настучала чинам из администрации и чины кружили надо мной, жаждая меня остричь. И когда все ее козни провалились, старуха пришла ночью, под дверь нашей камеры, нагнулась своим неповоротливым толстым телом старухи и думая, что я сплю, высыпала под дверь из-под коробки клопов. Сегодня мы все закусаны. Я подумал: насколько надо не иметь жизни, чтобы собирать в тюрьме насекомых в спичечный коробок и подсыпать их между дверьми в арестантские хаты. Вот это сила морального падения, я вам доложу!

Все свое долгое студенчество я боялся ментов, бывало даже что панически, а теперь я, сидя в тюрьме, находясь под судом, то есть просто у них в лапах, - я их совсем не боюсь. При том, что я такой же слабый, как и был, а о них я узнал, что они беспримерно всесильны. И это не бесстрашие от абсолютного бессилия. Это уверенность, вера в свою правоту, в свою роль, в свое назначение.

Даже если победы не будет, мы выбрали единственный правильный путь.

Теперь мне начинает казаться: неужели я когда-нибудь буду свободен и, например, свободно пройдусь по набережной Фонтанки, на Марсово поле и далее по Троицкому мосту на Петроградку? А главное — неужели все это в действительности есть и существует, в 40 минутах ходьбы от меня? Я не боюсь сидеть.

По нескольку раз в сутки всю «четверку», всего «Лебедя», сотрясают частые глухие и пустые звуки, как разрывы очень далеких снарядов. На слух это действует как воздушные ямы в самолете — слегка закладывает слух. Длится такая канонада секунд 15 и пропадает. Что это, неясно.

Дорогие ниндзя!

Вскройте Лебедева и вытащите нас отсюда.

декабрь 2010