Беседа Олега Воротникова (Вора Войны) с журналистом Владиславом Корнейчуком для журнала «Газпром»

С послесловием Козы

Печатная версия интервью «СОЗРЕВШЕЕ ПОКОЛЕНИЕ ХУДОЖНИКОВ» в журнале «ГАЗПРОМ», №7–8, 2017

ЖУРНАЛ «ГАЗПРОМ» №7–8, ИЮЛЬ–АВГУСТ 2017

ИНТЕРВЬЮ › На вопросы журнала отвечает один из основателей арт-группы ВОЙНА Олег War Воротников

БЕСЕДУЕТ › Владислав Корнейчук

ФОТО › арт-группа ВОЙНА

Группа Война в своей резиденции в замке Чимелице, Чешская Республика, 2016

Политическое искусство

─ Олег, арт-группу Война называли «городскими партизанами». Точное определение?

─ Нас называли партизанами за полное пренебрежение арт-институциями, с одной стороны. С другой – за то, что мы делали акции, которые по своей форме были ближе не к искусству, не к перформансам, а к спецоперациям. К примеру, спецназу надо захватить дом, где укрылись боевики. Разрабатывается конкретный сценарий для этой конкретной ситуации. При этом спецназ, так или иначе, постоянно тренируется, репетирует. Так и мы действовали. Все акции арт-группы Война проводились в экстремальных условиях: возьмите хотя бы атаку на автомобиль с мигалкой (акция реализована ныне покойным Леонидом Николаевым. – Ред.).

Нелегальный статус – отдельный вопрос. Мы стали нелегалами, потому что нам надо было быть полностью независимыми. Мы ни перед какой арт-тусовкой, ни перед какими кураторами никогда не заискивали. Мы демонстративно не продавали свое искусство, декларировали, что оно – не для рынка, а для людей. И на этом пути добились внушительных результатов: нас знали все, к нам стояла очередь из активистов.

Наше желание делать акционизм, в который мы свято верим, совпало с пониманием того, что только при независимой позиции мы сможем создать высокое искусство. Я лично считаю, что акции Войны — самое интересное, что произошло в русском искусстве со времен крушения СССР.

Группа Война в Санкт-Петербурге, 2011

─ Ваши акции были художественные? Политические? Художественно-политические?

─ Есть сегодня уже такой термин «политическое искусство». Это то, что находится в диапазоне от высказываний на политические темы до реальной политики.

Мы считали, что в Войне должно быть представлено, ну, если и не все наше современное общество, то хотя бы его основные «расклады», мы занимались социальным конструктивизмом, изучали конструкты социума. Мы потому-то и групповой акционизм, потому-то и искали разных активистов. Нам было важно представить себя обществом и решать стоящие перед ним задачи. Мы занимались коллективным творчеством, чтобы работать – громко скажу – на уровне общенациональной идеи.

Политическое искусство предлагает не один ответ на вопрос, а сразу весь спектр решений в конкретном художественном образе, в нашем случае — это акция и ее отражение в общественном сознании. Вспышка бывает такой яркой, что провоцирует народные порывы, формирует новые культурные и политические смыслы, — в результате чего общество, хотя бы частично, меняется.

Коза и Вор слушают Каспера Ненаглядного Сокола, Москва, 2009

СПРАВКА-1: АРТ-ГРУППЕ ВОЙНА в 2011 году была присуждена премия «Инновация» в номинации «Произведение визуального искусства». Этот конкурс проводится Государственным центром современного искусства (ГЦСИ) при поддержке Министерства культуры Российской Федерации

Русские акционисты в Европе

─ По соцсетям распространилась информация, что одному из ваших детей необходима медпомощь. Удалось ее получить?

─ Пятилетнюю дочку Маму сбила машина на трамвайной остановке. К счастью, она жива, но ушиблена почка.  В лечении нам отказали, поскольку ребенок находится в Чехии нелегально. Чешские власти отказались легализовать наших детей. Нас, меня и мою жену Наталью Сокол, они легализовали на время процесса по международной защите, а детей – Каспера, Маму и Троицу – не хотят. Есть решение пражского суда от прошлого сентября, по которому скоро год как дети беспризорны, им не положено медицинское обслуживание. Ситуация в Чехии безумная, но мы сейчас ведем переговоры с неправительственными профессорскими кругами в Австрии, где нас ценят как художников и где потихоньку формируется понимание, что антироссийская истерия имеет свои пределы.

─ Как, вообще говоря, такое возможно, чтобы трое детей долгое время жили в какой-либо европейской стране нелегально?

─ Меня эта ситуация заинтересовала, я начал консультироваться с юристами. Наш юрист говорит, что это в порядке вещей. Я начал изучать юриста, его зовут Павел Уль. Выяснилось, что он работает на мэрию Праги, а не на нас. Другие юристы сказали: дети – первые, кого государство обязано защитить, чтобы они не страдали из-за политических разногласий взрослых.

В Чехии в нашем случае мы видим иную картину. Узнав о нашей позиции, нежелании просить на Западе политическое убежище, критическом отношении к политике Евросоюза, нами пытаются манипулировать, чтобы принудить к убежищу и тем самым заткнуть рот. В прессе пишут: диссиденты. Мы находимся здесь как в плену.

─ В Прагу вы приехали из Швейцарии, в которой оказались после Италии и Германии…

─ В Швейцарии, как и везде в Европе, от нас ждали диссидентских «телег», но не получили. Поскольку мы люди известные, звезды современного искусства, в понимании Запада у нас особая социальная роль – мы должны постоянно критиковать Россию. А мы отказываемся это делать.

И произошло то, что периодически происходит здесь. В Швейцарии, где мы в Базеле жили в квартире на чердаке (дешевое социальное жилье для студентов, многодетных и пенсионеров), на нас, вооружившись битами и надев мотошлемы, напали правозащитники, украли детей и выпихнули на улицу. Приехала полиция, нападавших никого не тронула. Забрали после всей той бойни только нас. И отконвоировали в концлагерь.

─ Это вы так о лагере для мигрантов?

─ Да. Но я не преувеличиваю, когда так называю это место. Концлагерь находится под землей: ни окон, ни дверей. Люди там живут годами в небольших таких «кладовках». Спят на нарах. Туда можно только вползать и лежать, стоять – не получится. Нам удалось оттуда сбежать.

─ Правозащитники – те, кто защищает права. Почему они на вас в Базеле напали?

─ Для меня это странно тоже. Они называют себя борцами за права беженцев. Это особенность Швейцарии, хотя и общеевропейская практика. Они там считают, что не тебе решать, что делать. Сказали идти в лагерь — иди. Не идешь — помогут. В том числе такими методами.

─ В Швейцарию вас с Натальей позвали как известных акционистов.

─ Мы были приглашены в цюрихское «Кабаре Вольтер» читать лекции, делать выставку… Это достаточно известная арт-институция, которая занимается популяризацией наследия дадаистов. Те во время Первой мировой войны сбежали в Цюрих (нейтральная Швейцария. – Ред.), там ютились, творили, теперь швейцарцы возрождают миф о тех временах, а нас в силу нашего радикализма они считают своего рода преемниками дада. Но когда мы в Цюрих приехали, нам предложили подписать контракт с кураторами, передать им права на творчество группы, а самим в качестве беженцев отправиться на два года в лагерь. Что нас, естественно, не устроило…

─ Так ваше не самое заурядное семейство очутилось в Базеле на чердаке. Почему вы не поехали, скажем, к Марату Гельману в Черногорию? Смею предположить, там получили бы материальную и информационную поддержку.

─ Мы много куда могли поехать, мы люди известные, необязательно к какому-то там Гельману, которого мы не уважаем. Нам поступали предложения, все-таки мы кураторы Берлинской биеннале, но мы выбрали независимую позицию. По поводу Гельмана. Это было бы просто невозможно.

Ведь мы и начинали как люди, которые боролись со всеми этими гельманами, еврофеевыми. Их представление о русском искусстве как штамповке понятных Западу и ориентированных на западный рынок поделок противоречило нашему.

Тот же Гельман – это такой мелкий лавочник. Он и в искусстве слабо разбирается. Мы люди с образованием и всегда посмеивались над такого рода галеристами, пережитками 90-х.

─ Погибший в 2015-м Леонид Николаев, которого многие помнят по его элегантной пробежке по крыше машины с синим ведерком на голове, оказалось, жил на родине с чужими документами, поскольку, как и вы, находился в розыске. Почему он тоже не уехал в ЕС, не присоединился к вашим скитаниям?

─ Потому что и мы не уезжали в ЕС! Мы поехали, будучи уже в розыске (я – в международном, Наталья – в федеральном), поскольку нас выбрали кураторами Берлинской биеннале (Воротникова и Сокол пригласили войти в команду кураторов VII Биеннале современного искусства в Берлине в 2012 году. – Ред.). Мы пересекли границу нелегально. И этот наш шаг тогда хотели преподнести на биеннале в качестве художественного жеста. Мы разрабатывали с ними этот сценарий, там понимали, о чем речь, они приезжали к нам в Питер. Но посреди дороги немцы нас бросили, назад было уже нельзя, в Берлин мы добрались самостоятельно. Когда выяснилось, что мы не сможем вернуться, мы отказались от этой презентации. Мы растворились, никто не знал, где мы находимся. А после того как мы приветствовали Крым и Донбасс, на нас стали нападать, сдавать в полицию, это попадало в mass media. Так сложился образ «мы уехали за лучшей долей, а потом разочаровались». А Леня не очень интересовался интригами в арт-истеблишменте. Он был солдат, робот-инженер, который блестяще исполнял сложные задумки. Ему неинтересно было светиться на какой-то там биеннале, ходить по красной дорожке.  Но мы не смогли вернуться назад, и он остался один. Человеку команды, Лене категорически нельзя было оставаться без команды.

Леонид Николаев на акции «Леня Ебнутый — наш президент!», 22 мая 2010

─ Вы каким-то иностранным языком в достаточной степени владеете?

─ Я здесь, на улице, выучил английский, хотя почти не общался с носителями языка. Говоря с теми, для кого он не родной, отмечаю, как правило, что мой английский лучше. Не знаю, насколько мое знание глубокое, оно с улицы.

СПРАВКА-2: ДАДАИЗМ, ДАДА – модернистское течение в искусстве
и литературе, сложившееся во время Первой мировой войны. Имело своей целью разрушение буржуазной культуры и дискредитацию мещанских нравов. Как школа дада- изм оформился в 1916 году в Швейцарии

ЦЮРИХ – город в Швейцарии, которая во время мировых войн соблюдала вооружённый и политический нейтралитет

Анархия – мать порядка

─ Проехать, спрятавшись в туалете скоростного поезда; добыть пропитание, прибегнув к фриганизму; жить в сквоте – это для какой-то части современных художников-акционистов – более чем нормально. Но неужели вы совсем обходитесь без денег? Неужели абсолютно от них независимы?

─ Это хороший вопрос, которым нас сейчас часто подкалывают наши критики. Идеология в общем-то нелегальной Войны подразумевает: арт-партизан, как и просто партизан, живет благодаря поддержке мирного населения. Если у партизанского движения не будет народной поддержки, оно сойдет на нет. Мы никогда не отказываемся от подарков. Мы просим не дарить деньги. Но людям трудно объяснить, что вот их не надо. В таких случаях мы подаренными деньгами распоряжаемся. Это как пойти в лес и найти гриб. Можно ведь его и не найти. Бывают исключительные случаи. Если мы сейчас соберем, достанем требуемые на обследование дочки 2 тыс. евро, то, конечно, заплатим.

─ В обществе, где никто не обходится без денег, находятся люди, проповедующие отказ от них. Как это все на практике выглядит?

─ В Европе жить без денег – совсем не сложно. Здесь всего переизбыток. Половина продуктов выбрасывается. В магазинах здесь не очень-то и напрягаются от того, что они потеряют не 50%, а 50,0001%…

─ С учетом, как сказали бы большевики, вашего «экса»?

─ Да. Города здесь всем набиты в таком количестве, что полностью употребить невозможно.

Акция «Мордовский час», 1 мая 2007, Москва. Забрасывание бездомными кошками прилавков Макдоналдса

Дворцовый переворот

─ В свое время арт-группа стала одним из самых заметных критиков российской власти. Однако далеко не все до сих пор знают, что ваши взгляды прозападными не назовешь…

─ Те, кому положено знать, прекрасно осведомлены о нашей позиции. Понимаете, группа Война была смесью анархистов, интеллектуалов вроде нас с женой, я окончил философский МГУ, Коза (Наталья Сокол. – Ред.) – кандидат физико-математических наук, специалист в области молекулярной физики. Иногда мы к участию в акциях привлекали антифашистов, иногда, наоборот, людей с правыми взглядами. Потому что с их участием что-то можно сделать, а с рыхлым, прикормленным, рефлексирующим по поводу себя галерейным  артистом – вряд ли.
Мы обращались к разным средам, черпая там активистов. Нам хотелось посмотреть, как сложной и противоречивой группой, где вместе физики, философы, антифашисты, националисты и вообще разные дикие люди, можно управлять. И мы стремились сделать такую акцию, чтобы не говорили: так делают антифашисты! или: так делают философы! Наши акции были для всех.

Акция «ПИР», 25 августа 2007. Кольцевая линия Московского метрополитена. Сороковины классика отечественного концептуализма, активиста Войны, поэта Дмитрия Александровича Пригова

─ Однако либеральные СМИ автоматически сделали вас своими героями.

─ Да. Я не говорю, что наши акции не протестные, не критические. Конечно, они критикуют ситуации, которые нам не нравятся. Нам показалось, что реформа полиции была проведена формально. И мы высказались в акции «Дворцовый переворот». Эта акция протестная? Протестная. Но не антироссийская! Власть, кстати, сделала выводы. А, например, российскую внешнюю политику мы в своих акциях вообще не затрагиваем, мы ею удовлетворены. Есть наши внутрироссийские проблемы, дискуссии. Критикуя власть, мы не выступаем с антироссийских позиций. А либеральные СМИ именно это нам и приписали.

─ Отечественный либерализм чаще всего подразумевает отношение к России как к «ошибке природы», к Западу же – как абсолютному идеалу.

─ Это сектантство. Люди, знающие Войну, никогда нас с этим не отождествляли. Мы в нашей группе все большие патриоты. Я думаю, русский человек не может им не быть. Это ему совершенно необходимо.

Акция «Памяти Декабристов», 7 сентябя 2008. Москва. Казнь гомосексуалистов и гастарбайтеров в гипермаркете «Ашан»

Форматный инфантилизм

─ А в целом атмосфера в Германии, Италии, Швейцарии, Чехии, где вам за минувшие пять лет довелось пожить, какой вам показалась?

─ В России пропаганда направлена в основном на простой народ, а интеллектуалам позволяется, допустим, на «Эхе Москвы», выражать свое мнение. Здесь пропагандистская машина окучивает прежде всего интеллектуалов. Что думают таксисты или продавцы супермаркетов власти на Западе не важно. Здесь на общество влияют через интеллектуалов. И те обязаны соответствовать.

На Западе для приехавшего сюда интеллектуала есть два пути. Медийные персоны, как мы, могут без очереди начать выслуживаться, обливать Россию грязью. Это – прямая обязанность здесь. А твои перформансы, акции, выставки – это твое личное дело, досуг. Но с голоду тебе не дадут помереть. Если приехавший в Европу – рядовой активист, беженец, — ему надо будет сначала отстоять в очереди и доказать свою исключительную лояльность, чтобы получить подобную привилегию.

Таких запуганных интеллектуалов, что я насмотрелся в течение пяти лет своей жизни в Европе, раньше не встречал. Я даже не знал, что так бывает.

Я видел скромных или унылых российских интеллектуалов, видел в России бесшабашных или страстных интеллектуалов. Но никогда не встречал настолько запуганных… Это очень мерзко наблюдать.

─ Что именно делает западного интеллектуала таким запуганным?

─ На Западе неаккуратными высказываниями можно навсегда погубить свою карьеру, лишиться работы, заказов. А быть интеллектуалом на Западе означает быть привилегированным, избранным и обеспеченным человеком. Поэтому часто образованные люди тут заставляют себя верить в сказки, в то, что Россия чуть ли не «ось мирового зла», пытаются как-то эту установку сами себе объяснить, подтвердить фактами, а за неимением фактов —  кормятся слухами. При этом я про их культуру знаю в сто раз больше, чем они – про мою. Но они искренне ненавидят Россию. Никогда там не были, не собираются, ничего про Россию не знают. Но изо всех сил тужатся, критикуют. Они так запуганы в глубине души, что не могут широко помыслить, раскрыться. То есть по сути отказываются от роли интеллектуалов. Повторю, это жалкое зрелище.

─ Актуальные художники, несмотря на свое презрение к «мещанской морали», на деле чаще, чем может показаться, – конформисты; очень многие из них стремятся встроиться в какую-то систему, в которой им будет сытно и комфортно. Получается, художники не очень искренни, если они, демонстрируя своим творчеством «бурю», в жизни больше всего любят «покой»…

─ В современное искусство идет очень много не художников, людей пластически не одаренных, менеджеров. Человек, например, думает: а что если я буду голый бегать по площади, можно же так стать известным художником, про которого напишут газеты, и бабки за это рубить…

─ Сразу вспомнился Человек-собака Олег Кулик. Он – настоящий художник?

─ Кулик в душе любит современное искусство, но по призванию он скорее такой завклубом, да и уже на пенсии.

В искусстве сейчас хватает тех, у кого менеджерский подход. И много тех, кто притворяется художником. И большинство ориентируется на западную модель, в которой ты можешь реально ничего не делать, просто путешествовать по фестивалям с голым задом. Иногда производить какую-то невразумительную ерунду – и с ней шарахаться по музеям. И так всю жизнь можно как сыр в масле прокататься. Но есть в современном искусстве и настоящие художники. Они хотят выразиться в своем творчестве, а не иметь легкие деньги от институций за гарантированный, форматный инфантилизм.

В замке Чимелице, 2016

Арт-возвращение

─ Писатель Захар Прилепин считает, что вас хорошо бы вернуть на родину, где ваше творчество может принести немало пользы Отечеству.

─ Не знаю, насколько он был в курсе нашей ситуации до того, как я ему написал из Праги. Знал его комплиментарные высказывания о нас, но никогда с ним до того не общался. Написал Захару, что очень хочу вернуться на родину, что, как и он, люблю Россию, что у нас общие друзья, что не из-за стремления к богатой жизни оказался в Европе. Он сразу ответил, был открыт, вник в детали, а потому, наверное, о нас писал и рассказывал.

─ Есть, как вы думаете, возможность, перспектива все урегулировать с тем, чтобы ваша семья смогла все-таки вернуться в Россию?

─ Иногда я ее вижу или мне кажется, что вижу. Иногда думаю: вряд ли так произойдет. Есть аргументы «за» и много «против». Я бы хотел, чтобы так случилось, но пока не нахожу особых сдвигов. Я жалею, что мы попали сюда, что мы здесь как в ловушке. Это наша жизненная драма. Мы много потеряли, находясь здесь. И ничего полезного для себя не приобрели. Без этих знаний мы прекрасно просуществовали бы.

Коза, Каспер, Мама и Троица из Войны в пражском подполье, июнь 2017

─ Вы в одном интервью сказали, что можете сделать свой «Бессмертный полк», некую аналогичную акцию, но только даже еще лучше…

─ Если бы власти было интересно, она могла бы привлечь современных художников. Не за деньги, не за гранты. Есть талантливые люди, их много, я их знаю. В акционизме можно блестяще прорабатывать многие вещи, которые не поддаются ни философам, ни политологам. Пока у нас идеология не сформулирована, это слабое место, опасный пробел. Путин обтекаемо называет патриотизм русской идеологией. Да, направление правильное. Но разработка идеологии не произведена. Современные художники могут на этом поприще очень пригодиться. Зачем упускать это созревшее поколение художников?