Своих сокамерников, баландеров и других зеков Лебедевки Воротников описывает как давних приятелей, часто единомышленников. Сексист дед Серега-Антимент называет новости рекламой, бредит Антарктидой и собирает дома фотографии с пингвинами. Тюремный акционист Рома-Бандит изучает Лимонова, читает стихи и устраивает на зоне художественные провокации. Серега-Одессит мечтает стать депутатом Госдумы, что, в общем, его не портит. Слава-Активист, планирующий на воле примкнуть к арт-группе Война, Андрюха-Ранимый боевик и даже Слава-Клоп, подозреваемый в сотрудничестве с операми, — все они для Воротникова свои. “Все хорошие люди, пишу без иронии”, — отмечает “военнопленный”.

Из тюремных записок Вора:

“У деда Сереги снова выпытывали оперативную информацию. Завели деда к решке, поставили под окно. С двух сторон обступили. Бля буду, как в детско-юношеской литературе, как у Гайдара! Зажали деда между шконками и спрашивают: Какая обстановка в камере? — Никакой — О чем говорите? — О бабах, о погоде. Поставь, говорит дед, микрофончик и слушай. Я тебе не телефон”. Дед нашел на радио какую-то диджейскую волну. Там начинался трансовый сет. Послушав минут десять однообразной электроники для разбега, он воскликнул возмущенно: И все что ли?! Когда наконец в сете появились вкрапления женского вокала, дед комментировал в сердцах: Просралась!